Иностранный язык: возвращение в детство.
Науке давно известно явление, при котором близнецы придумывают свой собственный язык. В разных работах оно обозначается как «криптофазия» (cryptophasia), «идиоглоссия» (idioglossia) или просто как «язык близнецов». Установлено, что тайный язык возникает как минимум у 47% близнецовых пар, причем у мальчиков — в два раза чаще, чем у девочек. Известен, к примеру, случай Грэйс и Вирджинии Кеннеди (Grace and Virginia Kennedy), который на протяжении многих лет пользовались своим собственным языком, основанном на сложной смеси из английских и немецких корней с особой грамматикой. На этом языке их имена звучали как Пото и Кабенго (Poto and Cabengo). В 1979 году про них был снят документальный фильм, доступный на YouTube. [[Здесь можно вставить видео]].
Склонность к изобретению языков наблюдается не только у близнецов. Практически любой ребенок рано или поздно проходит через стадию словотворчества. Это касается не только звукоподражаний, употребление которых поддерживается родителями (вроде «бибика»), но и вполне серьезных, «несмешных» слов. Сама возможность сопоставления слов и явлений окружающего мира кажется ребенку удивительной, и он с большим удовольствием, подобно Адаму, включается в эту игру. В истории было немало случаев, когда это детское увлечение перерастало в нечто большее. Так, например, эксперименты Толкиена по созданию воображаемых языков начались еще в детские годы. По всему миру есть тысячи людей, занимающихся придумыванием языков (т.н. constructed languages или даже artistic languages, т.е. «художественных языков») — очевидно, что подобное хобби также связано с детской потребностью к словотворчеству. И я в том числе с большим энтузиазмом занимался изобретением собственных алфавитов, грамматик, языков и даже стран: в моем компьютере до сих пор хранятся десятки файлов с «учебниками», «текстами» и «справочниками».
Существуют теории, в которых под эти детские увлечения подводится основательный научный фундамент. Так, в рамках гипотезы об «универсальной грамматике», которой придерживаются многие современные лингвисты (к примеру, Ноам Хомский), утвержается, что в нашем мозгу существуют врожденные структуры, отвечающие за владение языком. Эти структуры активизируются под влиянием речи окружающих людей и приспосабливаются под грамматику нашего родного языка. А детское языкотворчество является как бы побочным продуктом этой активизации. Таким образом, языковые игры — это не просто праздное развлечение, а проявление серьезных психологических и биологических процессов у ребенка, важная часть его становления как человека.
Также как дети познают окружающую реальность через игру, так же и овладение языком непременно проходит через стадию лингвистической игры. Открытие мира и открытие языка происходят параллельно, взаимно поддерживая друг друга. Разделение реальности на предметы, выделение в ней разных типов действий и ситуаций обязательно поддерживается языком. Мы воспринимаем как предмет только то, что имеет отдельное название. Язык в этом смысле выполняет не только сугубо прагматическую коммуникативную функцию, но и кодирует в себе нашу картину мира. Невозможно поэтому однозначно провести грань между мыслью и выражением этой мысли на конкретном языке. Мы прекрасно знаем, что одни и те же (на первый взгляд) предложения раскрываются в разных языках с различным набором оттенков и смыслов.
Взрослея, мы постепенно отходим от языковых игр — и, все-таки, не полностью. Шутки, анекдоты, каламбуры, остроумные выражения часто есть продукт не просто удачного наблюдения над миром, но и способности необычно, нестандартно выразить свою мысль на родном языке. Поэзия полностью построена на языковых и смысловых созвучиях и диссонансах. Мы с легкостью отличаем хороший, богатый язык от невыразительной и штампованной речи. Огромное число профессий основано именно на способности играть с языком. Здесь можно назвать и писателей, и журналистов, и пиарщиков, и копирайтеров, и учителей, и актеров, и менеджеров по продажам. Нам всем знакомо чувство загипнотизированности, которое может вызвать удачно построенная речь, яркое слово, талантливо написанное стихотворение.
Ощущение привязанности к родному языку похоже на ощущение привязанности к родному городу, детским игрушкам или еде, которую для нас когда-то готовила бабушка. С родным языком мы уже «наигрались» — у нас есть опыт проб и ошибок, опыт изобретения собственных слов, опыт игры со звуками и смыслами. Родной язык мы не просто учим: мы как бы воссоздаем его в себе, строим его с «нуля» из тех кирпичиков, которые дают нам люди, говорящие с нами. И самое интересное, что эти кирпичики вовсе не представляют из себя «грамматику отдельно», «слова отдельно», «произношение отдельно». Каждый речевой элемент включает в себя все сразу, он связан со всем массивом языка в целом.
Вернусь на минутку к вопросу о близнецах. «Близнецовые языки» обладают совершенно четкой грамматической структурой. Это удивительно, потому что для таких языков не существует никаких нормативных грамматик. Норма речи возникает сама — как способ достижения максимальной ясности. Еще один пример такого рода — это т.н. никарагуанский язык жестов. В 70—80 хх. годах в нескольких интернатах для глухих детей в Никарагуа спонтанно возникает жестовый язык — причем очень высокого уровня грамматической сложности. Единственным очевидным движущим фактором его возникновения была необходимость общения между детьми: ученым не удалось найти доказательств тому, что этот язык был заимствован из внешнего источника.
По мере того, как мы познаем окружающий мир, у нас возникает упорядоченное представление о нем. Также обстоит дело и с языком: он упорядочен не в силу существующих сложных правил, а в силу того, что на упорядоченном языке говорить легче. Любой, даже бесписьменный язык, всегда внутренне систематизирован. Но это «не видно» его носителям. Они усваивают систему, обучаясь при этом совершенно бессистемно, на уровне интуиции.
Изучая иностранные языки мы, как правило, сталкиваемся с иным положением вещей. Картина мира у взрослого человека уже сложилась, и овладение языком уже не идет параллельно с познанием окружающей реальности. К тому же, взрослый человек не создает язык «сам по себе». Иностранная речь воспринимается им как нечто уже существующее помимо него, как чуждый ему механизм, в котором он привычно выделяет для себя грамматику, лексику и фонетику. Это механистическое представление о языке зарождается в школе и сопровождает человека всю его жизнь.
Нельзя сказать, что это представление неверно. Вопреки распространенному убеждению, дети осваивают язык медленнее взрослых. Мы начинаем хорошо говорить на родном наречии после нескольких лет ежедневного контакта с его носителями. Если пересчитать это на академические часы, получится очень большая цифра. Если бы взрослые учились иностранным языкам в том же темпе, им просто было бы некогда работать, заводить семью, получать образование. Так что рациональный подход к языку очевидно полезен тем, что позволяет в разы сократить его изучение.
С другой стороны, возникает проблема спонтанности речи. С самого начала дети говорят на родном языке спонтанно. Родители могут поправлять их ошибки, и все-таки никто обычно не заставляет младенца построить правильное предложение «Я хочу есть» прежде, чем дать ему покушать. Для ребенка опыт спонтанности общения естественен. А у взрослых, к сожалению, с этим возникают трудности.
Прежде всего, как я уже сказал, взрослые слишком рациональны, чтобы говорить «как попало». Во-вторых, по мере взросления в нашем «я» накапливаются следы психологических травм, связанных в том числе и с языковым поведением. Неровные отношения в семье, травматический опыт общения со сверстниками — все это может вызвать у человека болезненный перфекционизм, стеснительность, замкнутость, нежелание говорить на определенные темы и соматические нарушения вроде заикания. Все это, естественно, сказывается на способности человека к спонтанному общению. И, наконец, мотивация у взрослых имеет значительно более сложную структуру: им недостаточно просто попросить поесть и попить, они ставят перед собой более сложные и, как следствие, менее реалистичные цели. Все это в совокупности дает довольно красноречивый портрет «среднестатистического» взрослого, изучающего иностранные языки. Такой человек может изучать язык годами, и все-таки не говорить на нем. Это, в свою очередь, приводит к новому травматическому разочарованию, и говорение на чужом языке постепенно превращается в пытку.
Поэтому главная методическая задача — это вовсе не придумывание удачных упражнений и рисование разного рода грамматических табличек, а нахождение способа разорвать порочный круг травм и неудач. Для этого, по моему мнению, необходимо своеобразное «возвращение в детство», скачок в то время, когда изучение языка и изучение мира шли рука об руку, а общение было спонтанным и не травмирующим. Разумеется, на занятиях должны присутствовать и рациональные элементы. Поэтому необходимо также придумать способ быстрого переключения из рациональной, «школьной» атмосферы в мир детства, где нет ничего невозможного, где границы мира еще зыбки, а законы логики и физики еще неочевидны. На занятиях обязательно должен присутствовать элемент игры и гротеска. Не следует беспокоиться о реалистичности коммуникативных заданий. Наоборот, задания, в которых студенты, к примеру, говорят от лица животного или привидения, выгодно отличаются от тех, в которых действует только скучная, безэмоциональная рутина. Я помню, например, как в университете на занятиях по немецкому нас заставляли разыгрывать (или, как говорят, в ВУЗах, «составлять») диалоги про запасы полезных ископаемых в Германии. Это, пожалуй, одно из самых тягостных и неприятных воспоминаний в моей жизни. И, наоборот, на живом занятии, на котором фантазия преподавателя и студентов постоянно бежит вперед, обрастая по дороге новыми словами и новыми знаниями по грамматике, создают атмосферу легкости, воздушности, полудетского счастья. Я всегда чувствую, когда занятие получилось хорошим: у меня поднимается настроение и возникает ощущение того, будто мы с классом находимся «на одной волне», понимаем друг друга с полуслова (английского полуслова, конечно).
Это ни в коем случае не значит, что занятия должны строиться вокруг пустого «позитива», разговоров о том, что все на свете прекрасно и удивительно. Совсем не так. В детстве человек сталкивается с огромным количеством неприятного опыта. Но ребенок всегда может «уйти» от него — опять-таки используя свое воображение. Главный травмирующий момент для человека, — это, конечно, знание о своей собственной смерти (здесь можно упомянуть и Фрейда, и Хайдеггера, и Кьеркерога). И поэтому на моих занятиях я часто предлагаю ученикам задания, в шутливой форме обыгрывающие смерть: составление завещаний, игру в призраков, общение с духами известных людей прошлого. Это — важный психологический прием, позволяющий хотя бы ненадолго «снять» у людей их внутренний страх перед миром, другими людьми и речью, почувствовать настоящую, неподдельную свободу. Ведь всякий страх — это всегда страх смерти.
Хорошие коммуникативные занятия имеют огромный психотерапевтический эффект. Я это знаю и по своему личному опыту, и по словам наших студентов. Освоение чужого языка — это возможность надеть на себя маску другого человека, поиграть с собственным «я», забыть об условностях окружающего мира. Разыгрывая в шутку травмирующие ситуации разного содержания и степени напряженности (нет места в ресторане, невеста убежала перед свадьбой, потерялся любимый телефон), людям удается преодолеть себя и подспудно решить свои психологические проблемы. Недаром основателем коммуникативной методики был именно психолог. Так что вместо того, чтобы ходить к психоаналитикам и на всякие курсы личностного роста, лучше записаться в хорошую школу иностранных языков — например, в нашу. Побудем вместе детьми.
Источники:
Goldin-Meadow, Susan. On Inventing Language. // Daedalus. Summer 2007, Vol. 136, No. 3, Pages 100-103.
Osborne, Lawrence. A Linguistic Big Bang. // New York Times Magazine. October 24, 1999.
Templeton, Shane. Young Children Invent Words: Developing Concepts of “Word-ness”. // The Reading Teacher. January, 1980.
Назад в раздел
Следите за новостями на 
